Петрухинцев Н.Н. Прорыв на Восток. Истоки и исход экспедиции Беринга.pdf

May 17, 2017 | Penulis: N. Petrukhintsev ... | Kategori: N/A
Share Embed


Deskripsi

ВСЮДУ ЖИЗНЬ Николай ПЕТРУХИНЦЕВ, доктор исторических наук

ПРОРЫВ НА ВОСТОК Истоки и исход второй экспедиции Беринга

Напрасно строгая природа От нас скрывает место входа С брегов вечерних на восток… Колумб российский между льдами Спешит и презирает рок. Михайло Ломоносов

П

етровский порыв на Запад заслонил собой всё остальное и на время отвлёк внимание исследователей от других направлений, на которых разворачивалась активность России. Но и там её границы не оставались неподвижными. Там продолжался процесс, начатый ещё в XVII веке: медленно «переваривая» окраины, выплёскивая туда все новые и пока немногочисленные группы своего населения, склонные к риску и авантюрам и вынужденные упорно цепляться за каждый затерянный в заснеженных лесных и знойных ковыльных степных просторах кусочек освоенного пространства, Россия постепенно выходила к своим естественным географическим границам — особенно там, где их не сдерживали барьеры политические. Это «естественное дыхание» России не прерывалось: обживаемые пространства даже при Петре медленно ползли в сторону европейских и азиатских степей, дальних северных и восточных границ Сибири. Стихийная колонизация, как и в предшествующее столетие, при первых её успехах сменялась и дополнялась поддерживаемыми или организуемыми правительством акциями. Но «азиатское движение» петровской России несколько потерялось на фоне внутренних преобразований и куда более впечатляющих успехов на западных рубежах. Этому способствовали и серьёзные неудачи, которые постигли в момент их кульминации три начатые в 1714–1716 годах крупнейшие «азиатские» экспедиции Петра — «иркетскую» полковника Бухгольца, «хивинскую» Бековича-Черкасского

и «Большой камчатский наряд» якутского воеводы Якова Ельчина1. Сил и средств ещё и на это направление не хватало; первоначальные планы экспедиций были не слишком реалистичны; осуществлению даже возможного мешали недостаток опыта и коррупционные скандалы, связанные с именем одного из их главных инициаторов — сибирского губернатора князя Матвея Гагарина. Но этот «черновой» этап дал сильнейшие импульс для последующих успехов в 1720–1740-е годы. Послепетровское «безвременье» стало важнейшим этапом в освоении азиатских окраин. Именно в неяркое аннинское царствование состоялись две крупнейшие экспедиции, по сути, геополитического характера — вторая Камчатская (или Великая Северная) экспедиция Беринга и Оренбургская экспедиция Ивана Кириллова, продолженная Василием Татищевым, Василием Урусовым и Иваном Неплюевым2. Именно они создали мощные плацдармы для движения на Восток, истинный потенциал которых сполна выявился и был использован лишь в XIX веке: они фактически открыли ворота в Среднюю Азию, к «Русской Америке» и будущему Владивостоку. Мощнейший импульс к освоению азиатских окраин, полученный с ними в 1730-е годы, не имел себе равного в российской политике на восточных рубежах целое последующее столетие, вплоть до середины XIX столетия. Е. Дацко. Могила В. Беринга на о. Беринг. 1994 г. По черепу Беринга в Институте судебной медицины реконструирован его облик. Скульптор Ю. Чернов. родина 2-2009

69

Крупнейшим по своему научному резонансу «восточным проектом» правления Анны Иоанновны стала вторая экспедиция Витуса Беринга — слишком очевидный плюс в общей картине российской истории, плохо вяжущийся со стереотипно тёмной в нашем сознании окраской аннинского царствования, а потому редко упоминаемый и анализируемый. Но искусственная изоляция Великой Северной экспедиции от общей картины времени приводит к тому, что механизмы её возникновения, равно как и многие эпизоды и повороты в её истории, становятся непонятны.

ПОСЛЕ ПЕРВОЙ ДО ВТОРОЙ… Питательной почвой для второй Камчатской экспедиции были итоги первого путешествия Беринга. Но Беринг, выехавший в 1725 году ещё из петровской России, возвращался в Россию совсем другую: отправившись из Охотска в июле 1729-го, он ехал зимой 1730-го мимо охваченной «смятением умов» Москвы, потрясённой до основания невиданной в России попыткой ограничения самодержавия «верховниками». И даже когда Беринг, наконец добравшись 1 марта до Петербурга, направил 10–12 марта новоизбранной императрице и в Адмиралтейств-коллегию первые подробные отчёты о своём путешествии3, вопрос о власти Анны Иоанновны не казался окончательно решённым. Когда возок Беринга ёще катил по морозной дороге к Северной столице, в Москве в окружении императрицы появился даже проект указа об аресте и организации суда над «верховниками», грозивший прямым столкновением с могущественной русской аристократией с весьма неясным исходом, а потому в конце концов благоразумно положенный под сукно: в тот самый день 1 марта Анна личным письмом вызвала к себе Остермана, видимо, и отговорившего её от необдуманных шагов. Но и после этого вопрос об объёме власти и полномочиях императрицы всё ещё оставался открытым. Собственно и самой власти ещё не было: в эти мартовские дни только оформлялась новая её конфигурация после ликвидации Верховного тайного совета и шло формирование нового «шляхетского» Сената. Вероятно, не очень прочно чувствовал себя в своём кресле и один из петровских любимцев — глава Адмиралтейской коллегии Питер Сиверс, высказавший во время избрания императрицы симпатии Елизавете4. В этой обстановке было не до Беринга. Хотя чуть позднее, в немного более спокойной обстановке августа 1730 года, заслуги руководителей первой Камчатской экспедиции были всё же оценены правительством: Алексей Чириков был произведён в капитан-лейтенанты, а Беринг — в капитан-командоры (что, впрочем, сам он считал весьма недостаточной компенсацией за труды, так как оказался «сверхкомплектным» и получал прежнее жалованье: «…пожалованы… в 730 г. в шаутбенахты и в капитан-командоры, которыя и моложе меня были. А ежели б я не был в отлучке, то б надеялся, чтоб по старшенству пожалован был и я»5. Но правительству всё ещё было не до новых планов движения в Тихий океан. Вместе с тем и сам Беринг, и Адмиралтейская коллегия считали, что петровская инструкция выполнена не до конца, что почти автоматически предполагало «вторую попытку». Но для её организации в этих экстремальных условиях был нужен мощный «мотор», продвигавший её идею «на самый верх». Таким «мотором» и стал сенатский обер-секретарь Иван Кириллов, причастный к организации первой экспедиции Беринга и внимательно следивший за деятельностью всех «петровских» и «послепетровских» тихоокеанских начинаний. Частично они были организованы по его прямой инициативе, как, например,

70

родина 2-2009

экспедиция Шестакова-Павлуцкого, собственно, и «открывшая для нас Америку» во время плавания посланного Павлуцким геодезиста Михаила Гвоздева, достигшего американских берегов за десять лет до «американского вояжа» Беринга. Вероятно, именно Кириллов, несомненно беседовавший с Берингом, и улучил момент для того, чтобы привлечь внимание правительства к капитан-командору: 4 декабря 1730 года появился указ Сената Берингу с требованием о подаче его предложений, результатом чего и стали две короткие записки Беринга, оформившие идею второй Камчатской экспедиции6. Во второй из них были сформулированы три основные направления экспедиции: 1) «американское» (разведка берегов Америки); 2) «японское» (плавание вдоль Курил и открытие морского пути в Японию); 3) «северное» (фактически разведка Северного морского пути). Вместе с тем из конкретных предложений Беринга следовало, что он расценивал эту экспедицию как локальное мероприятие, примерно эквивалентное по масштабу первой Камчатской: по численности она должна была превзойти первую лишь незначительно (65 человек), а расходы оценивались в весьма скромную сумму — в 10–12 тысяч рублей7. Однако беринговские проекты снова оказались поданными не вовремя: в Москве разворачивался новый раунд придворной борьбы. 10 декабря умер фельдмаршал М. М. Голицын, решительный и любимый армией сторонник «старорусской» аристократической партии, что привело к перелому в пользу «немецкой» группировки и на время обострило борьбу при дворе. К тому же и Кириллов, более склонный к геополитическому утверждению России на новых территориях, вскоре переключился на шаги, казавшиеся ему более прагматичными. Он начал реализовывать свой «охотский проект» — «При первом случае об Охотске рассуждение»8, проект превращения Охотска в крупный морской порт и пользующийся таможенными льготами привилегированный торговый центр, точнее говоря, в основной «центр развития» всего российского тихоокеанского региона, рассчитанный на освоение куда более отдалённых пространств. Но «охотский проект» не был простым переложением предложений Беринга, который предлагал базироваться в первую очередь на Камчатке. Предложения Кириллова были куда более масштабны: резкое укрупнение и заселение русскими людьми Охотска, распространение не только якутского скотоводства, а создание русского крестьянского анклава со скотоводством и пашенным земледелием и даже с акционерными купеческими компаниями, рассчитанными на «дальнюю» торговлю. Проект, поданный и оформленный как инициатива Павла Ягужинского 27 февраля 1731 года, начал реализовываться в период короткого фавора петровского генерал-прокурора, получившего в управление восстановленный Сибирский приказ. «Командиром» Охотского порта стал бывший подчинённый Ягужинского, сибирский ссыльный и бывший обер-прокурор Сената Григорий Скорняков-Писарев. Его реализация несколько отодвинула начало второй Камчатской экспедиции, но, с другой стороны, создала для неё более прочную базу. Были и другие причины отсрочки: весна и лето 1731-го были временем значительного роста государственных расходов и наиболее настойчивого поиска путей их сокращения, а осенью начался финальный этап борьбы придворных партий, закончившийся учреждением Кабинета министров и переездом двора в Петербург. Жертвой его стал и Ягужинский, что сразу же ослабило внимание к охотскому проекту. Но возвращение столицы и двора к Балтийскому морю и российскому флоту стало счастливым шансом для проектов Беринга. В январе 1732 года для решения наболевших флотских проблем была создана Воинская морская комиссия, ставшая удобной почвой для возвращения к идеям «восточных» проек-

тов. Вероятно, Беринг и Кириллов нашли дорогу к Остерману, возглавившему комиссию, возможно, и не без намерения получить высший в Табели о рангах генерал-адмиральский чин. Тщеславному немцу Андрею Ивановичу нужны были яркие, нетривиальные флотские удачи, способные привлечь внимание императрицы, ощущавшей себя наследницей Петра и вовсе не равнодушной в традициях той барочной эпохи к пышной и празднично окаймлявшей её имя «славе России» (кстати, именно так назывался первый линейный корабль, построенный при Анне). Завоевание полновластия требовало от Анны демонстрации обоснованности её прав на престол конкретными делами, могущими иметь резонанс и в Европе. Продолжение экспедиции, начатой царственным дядей, да ещё с превосходящим её размахом, было самой подходящей формой для реализации подобных умонастроений, и проекты Беринга и Кириллова получили карт-бланш: в марте 1732 года Кабинет министров, руководимый Остерманом, предложил Сенату рассмотреть предложения Беринга, а 17 апреля состоялся указ императрицы об организации второй Камчатской экспедиции9. Авторы поспешили максимально расширить задачи и масштаб экспедиции, что встретило полную поддержку. Вероятно, опять отличился Кириллов, во всяком случае, по части организации её значительного научного отдела. Текст сенатского указа 12 июня о его создании явно отмечен стилистическими особенностями, свойственными Кириллову: в противовес скромным требованиям Беринга включить в экспедицию только двух геодезистов, отныне намечалось привлечь профессора и двух его помощников из Академии наук и, помимо астрономических наблюдений, провести «географическое порядочное описание и осмотр или примечание о плодах земных, о минералах и металлах, и ботаническое, если найдутся, учинить…»10. Академия наук предложила увеличить научный отряд ещё вдвое и использовать по меньшей мере четырёхлетнюю экспедицию для обучения российских студентов11. Началось обсуждение программы работ с учётом мнений флотского ведомства, Сената и Академии наук, которое заняло почти год. Программа, оформленная сенатским докладом, утверждённым императрицей 31 декабря 1732 года, ставила перед экспедицией серьёзнейшие задачи, распределённые между восемью отдельными отрядами: 1) исследование Северного морского пути отдельными отрядами «лейтенантов флота» (Северные отряды экспедиции); 2) астрономические наблюдения, картографирование и научное экономико-географическое и историографическое описание Сибири (научный отряд); 3) исследование морского пути в Японию и Китай и описание островов и побережья («японский» отряд Шпанберга); 4) разведка пути в Америку и американского побережья с возможной перспективой присоединения части его к России («американский» отряд Беринга). Роль Кириллова в последующем чётко сформулировал участник экспедиции Герард Фридрих Миллер: «…а тогдашней Сената обер-секретарь, бывшей потом штатский советник господин Кирилов рачил особливо о сём деле так, что экспедиция скоро желаемый успех возъимела…»12 Во многом благодаря ему экспедиция превратилась в грандиознейшее научно-исследовательское и геостратегическое мероприятие, организованное с огромным размахом, но отмеченное духом романтического авантюризма — «родимым пятном» всех кирилловских проектов, а потому не всегда практичное, чрезвычайно затратное и в некоторых аспектах малоэффективное. Экспедиция (особенно отряды Шпанберга и Беринга) оказалась слишком громоздкой: только штаты адмиралтейских и сибирских служителей, без научного отряда, насчитывали 977 человек! В первой Камчатской экспедиции, совершившей немногим менее значимое по ре-

зультатам плавание на боте «Гавриил», команда, отправленная с Берингом из столицы, насчитывала всего 34 человека, тогда как в 1740 году только морские команды Шпанберга и Беринга числили в своём составе 305 душ13.

ПЕРЕЛОМ НА ПЕРЕПУТЬЕ? Огромный размах экспедиции чрезвычайно усложнил её организацию на местах. Реализация исследовательского плана развернулась только с 1734 года, когда отряды экспедиции начали продвигаться по территории Сибири и разворачивать здесь свои базы. Поскольку «американские» планы экспедиции могли быть осуществлены лишь после достижения ею Охотска, то первый этап, до лета 1737-го, связан прежде всего с работой северных «лейтенантских» отрядов. Им надлежало по инструкции «за две кампании» исследовать на малых судах, ботах и дубель-шлюпках, возможность прохождения Северным морским путём на всей его протяжённости — от хорошо известного устья Северной Двины до берегов Камчатки. Отряды, возглавленные лейтенантами флота, должны были выйти из устья великих северных рек и двигаться вдоль побережья, составив в итоге сплошную карту его очертаний. По сути, именно их работа стала самой яркой и героической страницей экспедиции. Однако поначалу утешительных известий было мало. Относительно успешным стало начатое в 1734 году плавание самого западного отряда на судах «Экспедицион» и «Обь», возглавленное сначала С. В. Муравьёвым, а затем С. Г. Малыгиным. Но отряд прошёл от Архангельска до устья Оби не в два, как намечалось, а в четыре года и закончил плавание лишь в сентябре 1737-го, после чего ещё два года возвращался обратно. Результатом стали морские карты этой части побережья, известной, однако, ещё по предыдущим плаваниям14. Второй отряд под командованием лейтенанта Дмитрия Овцына отправился на дубель-шлюпке «Тобол» из устья Оби к Енисею. Три первых плавания (1734, 1735 и 1736) были неудачными, и лишь в навигацию 1737-го бот «Обь-почтальон» и дубель-шлюпка дошли до устья Енисея. Однако сам Овцын, который повёз в 1738 году карты и отчёты экспедиции, был арестован за сближение со ссыльными Долгорукими в Берёзове, а исследование побережья к востоку от Енисея продолжили до 1740 года члены его команды — штурман Ф. Минин с подчинёнными ему Д. Стерлиговым и А. Лескиным15. Наиболее тяжёлой и опасной представляется работа двух ленских отрядов, которым надлежало исследовать морское побережье к западу и востоку от устья Лены. Они выходили в путь позднее, уже в 1735 году. Отправным пунктом для них стал Якутск, превращённый Берингом в основную базу экспедиции, где для её нужд был построен даже предусмотренный инструкцией небольшой железный завод. Сам руководитель задержался в Якутске более чем на два года, организуя снабжение и управление большинством экспедиционных отрядов. Западный ленский отряд, возглавленный лейтенантом В. Прончищевым, сумел добраться на дубель-шлюпке «Якутск» до устья реки Таймуры и начал затем подниматься к северу, но встретил сплошные льды и вынужден был вернуться. На обратном пути Прончищев погиб, и отряд к марту 1737-го привёл в Якутск штурман Семён Челюскин. Восточному ленскому отряду лейтенанта Лассиниуса предстояло двигаться вдоль побережья до Колымы и далее, но в 1735 году он тоже упёрся в сплошные льды и вынужден был зазимовать; отряд почти полностью погиб от цинги. В следующем году вместо погибшего Лассиниуса отряд возглавил лейтенант родина 2-2009

71

Дмитрий Лаптев, но тоже не пробился сквозь льды и вернулся в Якутск летом 1737-го16. 1737-й в итоге стал переломным годом экспедиции. Уже к его началу стало ясно, что задачи «северных отрядов» экспедиции «в две кампании» неразрешимы, и описание северо-восточного побережья Сибири, особенно силами ленских отрядов, потребует гораздо больше сил и времени, чем планировалось. Поэтому Беринг, получивший рапорты почти всех отрядов, в апреле 1737 года созвал консилиум, подключив к нему научный отряд экспедиции. И хотя Миллер и представил в тот момент составленную по материалам Якутского воеводского архива историческую справку о плаваниях из Якутска к востоку (из неё следовало, что этот участок Северного пути уже проходили русские мореходы второй половины ХVII века17, это воскресило из небытия имя Семёна Дежнёва и окончательно решило всё ещё сомнительный даже для самого Беринга вопрос о наличии Берингова пролива), большинство участников консилиума высказалось за приостановку работы ленских отрядов. Решение было изложено в рапорте Беринга от 27 апреля18. Более того: руководству экспедиции, видимо, уже тогда стала очевидна практическая бесперспективность Северного морского пути при технике мореплавания XVIII века. Эти настроения позднее отчётливо выразил Миллер: «Уповательно ныне уже никому на мысль не придёт, чтоб ещё производить кораблеплавание по указанному морю...» Даже самый лёгкий участок пути от Архангельска до Енисея, который необходимо было проходить за год, оказался почти недоступным даже для двух особых отрядов19. Но Адмиралтейская коллегия, получившая рапорт Беринга только в конце 1737-го, постановлением от 3 декабря всё-таки решила продолжать работу северных «лейтенантских отрядов» экспедиции20 ещё по меньшей мере четыре года. Она хотела иметь совершенно достоверные сведения о ледовой обстановке в районе Севморпути и надёжную карту побережья, чтобы решить вопрос о его проходимости21. То же решение было подтверждено и в донесении коллегии от 9 марта 1738 года по итогам приезда в столицу с отчётом и картами командира западного ленского отряда Дмитрия Лаптева, не заставшего уже Беринга в Якутске. Лаптеву предписывалось продолжать исследования по направлению к Берингову проливу. Но в случае невозможности пройти морским путём тактика менялась, предусматривая описания очертаний берега с суши22: при возобновлении исследований этим действительно воспользовались ленские отряды. Однако решение коллегии далеко не сразу могло дойти до практических исполнителей (Лаптев физически не мог вернуться в Якутск раньше осени 1738-го, а сам Беринг, например, получил его фактически спустя два года)23, и в работе ленских отрядов наступил перерыв. Поэтому лето 1737-го, очевидно, переживалось участниками экспедиции как кризисное. Первый этап работы экспедиции не дал позитивных результатов на севере, а к тихоокеанским плаваниям её отряды ещё не были готовы. И хотя Беринг теперь сосредоточил усилия на их организации, но, по замечанию Миллера, «всё происходило так медленно, что тогда не можно было ещё узнать, когда путь на Камчатку воспоследует»24. К тому же подготовка масштабных плаваний и обеспечение их продовольствием, перебрасываемым в Охотск по труднодоступной местности, легли крайне тяжёлым бременем на скудные ресурсы малонаселённого края. Кроме того, в Охотск лишь незадолго до Беринга, в 1734 году, отправил основную часть людей своей команды Скорняков-Писарев. Незавершённый «охотский проект» и несовпадающая с ним по задачам экспедиция наложились во времени друг на друга, что тут же породило трения

72

родина 2-2009

между администраторами, сошедшимися на маленьком пятачке Охотска с его весьма ограниченными ресурсами, и на центр посыпался ворох взаимных жалоб и доносов. В 1737 году командир Охотского порта Скорняков-Писарев, в дела которого с подготовкой тихоокеанских отрядов руководство экспедиции вмешивалось всё более грубо, направил в Сибирский приказ донесение с крайне негативной характеристикой экспедиции. Он поставил под сомнение саму целесообразность беринговских затей и бескорыстие их организаторов: «От Камчатской экспедиции до сего никакого приращения интереса не учинено, да и впредь не надеется быть, кроме великих государственных казённых убытков, ибо уже и ныне немалые убытки учинились в деле четырёх морских судов, сделанных в Тобольске и Якутске, которые тут пропадают и пропадут, понеже на них никакого прохода никуда не сыскали, только на посланных из Якутска, ходя между льдов, два поручика и немалое число рядовых померло. Также и кроме убытка во взятье двойного жалованья многие учинилися от них убытки в подводах от Якутска до Охотска, ибо уже до сего великое число тоею экспедициею лошадей побрано, которые и померли, а капитан-командор Беринг ещё в Охотск не поехал. И одним словом мочно сказать, что та экспедиция напросилась в Охотск ехать только для наполнения своего кармана...»25 Кризис 1737-го стал предпосылкой для превращения экспедиции со следующего года в орудие дворцовой интриги.

«КАК ХОДИТЬ ПО НЕОПИСАННОМУ МОРЮ?..» Рапорты Скорнякова-Писарева, рассмотренные Сибирским приказом и направленные в июле 1738 года в Сенат, послужили в конце лета почвой для очередной атаки на президента Адмиралтейской коллегии адмирала Николая Фёдоровича Головина, поддерживавшего экспедицию. Продолжение затеи оказалось под вопросом. К декабрю 1738-го Головину удалось отстоять экспедицию. Но к этому времени она стоила казне более 318 тысяч рублей26, то есть более 3,5 процента годового бюджета России — больше, чем годовые расходы на весь госаппарат: среднегодовые расходы на неё составляли примерно 50–60 тысяч и были почти эквивалентны тратам на Оренбургскую экспедицию. На сумму, уже потраченную на работы тысячного персонала второй Камчатской, можно было содержать в течение года девять полевых пехотных полков, а ведь в это время страна пережила три тяжелейшие военные кампании. Всё ещё продолжалась Русскотурецкая война (1735–1739), а неподалёку от её театра вовсю бушевало спровоцированное Оренбургской экспедицией Кириллова грандиозное Башкирское восстание (1735–1740). На фоне военных неудач к концу 1738-го стали стремительно ухудшаться отношения со Швецией, делавшие крайне необходимой на Балтике даже горстку опытных военных моряков, отправленных в экспедицию. К тому же на уже потраченные на неё деньги Россия могла бы построить не два грошовых пакетбота, в тот момент ещё и не достроенные, выведенные позднее Берингом в плавание к американским берегам, а минимум два полноценных 66-пушечных линейных корабля... Понятно, что вопрос о целесообразности экспедиции, не выполнившей за первые пять лет (1733–1737) и трети своей программы, должен был вставать вновь и вновь. Этого не мог не понимать и Беринг, как мы помним, не выполнивший инструкций Петра и в первой своей экспедиции, а потому пытавшийся ускорить работу «тихоокеанских» отрядов. Удалось, хотя и с большими трудностями, построить морские суда и обеспечить к 1738 году всем необходимым «японский» отряд Шпанберга. Тем ле-

том он совершил своё первое плавание, давшее впечатляющие результаты. Открыв ряд островов Курильской гряды и дойдя до северных территорий Японии, отряд стёр с географических карт несуществующие «земли Иессо» и «Компании» и даже несколько расширил зону исследований во время второго плавания в 1739 году27. Но выходы в море Шпанберга, исчерпавшего наличный запас провианта в Охотске, практически блокировали отправление «американского» отряда Беринга28, не завершившего к тому же строительство необходимых судов. Поэтому вскоре экспедиция снова повисла на волоске. Хуже того, она оказалась в фокусе дворцовой интриги, достигшей своей кульминации зимой 1739 — весной 1740 года. То, что когда-то она была инициирована Остерманом и поддерживалась протеже Бирона Головиным, сделало её хорошей мишенью и орудием в руках группировки Артемия Волынского29. Нанося удар по Остерману и Головину, часть обновлённого с октября 1739-го руководства Адмиралтейской коллегии во главе с «конфидентом» Волынского Фёдором Соймоновым в конце года поставила вопрос о смене руководства экспедиции — о замене Беринга датчанином же Мартыном Петровичем Шпанбергом, с которым у Витуса постоянно не складывались отношения. Решение вряд ли было вполне деловым и объективным: сложно было не приметить недостатков и ошибок Шпанберга по рассмотрении его путевых журналов и карт30. В марте 1740 года Волынскому и Соймонову удалось добиться указа о замене Беринга Шпанбергом, об отказе от дальнейших трудоёмких работ северных отрядов, а также потребовать от Беринга подробного отчёта о предыдущих экспедиционных работах31. Однако 14 апреля, на следующий день после указа о суде над Волынским, Головину удалось взять реванш и отправить указ об отмене назначения Шпанберга32. 20 апреля адмирал направил императрице прошение с изложением «обид» со стороны Волынского и Соймонова33. Экспедиция была спасена. Северные отряды продолжили работу. Западный ленский отряд Харитона Лаптева, двоюродного брата Дмитрия, так и не сумев пройти к Енисею сквозь льды вокруг Таймыра, в 1741 году описал побережье Таймыра с суши, за исключением его северо-восточной части, описанной в январе–феврале 1742-го Челюскиным. Восточный ленский отряд Дмитрия Лаптева, также не сумев пробиться сквозь льды, описал в 1741–1742 годах часть восточного побережья — до Колымы и Анадыря, а также часть течения обеих рек, с суши. Но для «американского» отряда последствия этой «нервной встряски» оказались куда более серьёзными. Оставив Беринга руководителем экспедиции, в тот же день, 14 апреля 1740 года, с него тем не менее в довольно жёсткой форме именным указом потребовали подробного отчёта о её работе. Громадные расстояния сделали своё дело: Беринг, не осведомлённый детально о ходе придворной борьбы, получил этот указ только 29 августа, накануне отплытия со «Св. Петром» и «Св. Павлом» на Камчатку, откуда должен был отправиться в американский вояж, и, чтобы не сорвать отплытие, в своём донесении в тот же день34 отметил лишь основные причины с задержкой работ экспедиции. Однако Беринг, уже знавший о недовольстве итогами экспедиции и, возможно, о планах замены его Шпанбергом, отправляясь на Камчатку, понимал, что не только контр-адмиральский чин, который он испрашивал, но так и не получил перед отправлением в экспедицию35, но и сама его репутация поставлена под вопрос и зависят от результатов его личного «американского» похода, который надо было, таким образом, осуществить в 1741 году во что бы то ни стало. Зимой связь с Камчаткой полностью прерывалась, и он бросил все силы на подготовку плавания. Необычайно суровой зимой 1740-го, которая поставила мест-

ных жителей почти на грань выживания («паче за случившимися недовольными того году рыбными ловлями, от чего голодуют и сами, не токмо собаки…»), вся Камчатка гудела от натужного собачьего лая. Берингу потребовалось не менее 300 упряжек полуголодных псов, которые «иногда браны за 500 и 600 вёрст», чтобы перебросить в Авачинскую губу из Большерецка хотя бы 1500 пудов продовольствия, поскольку дубель-шлюпка «Надежда» не смогла из-за осенних ветров пробиться в только начавший обустраиваться Петропавловск36. Лишним напоминанием о нависшей над экспедицией угрозе был всё тот же указ 14 апреля, ответ на который Беринг отправил уже почившей императрице Анне, о смерти которой ещё ничего не знали, только через год — 18 апреля 1741-го, почти накануне отплытия к американским берегам. Всё это объясняет тот риск, на который шёл Беринг, стремясь максимально выполнить пункты инструкции, и который в конечном счёте привёл его самого к трагическому финалу. Вероятно, именно он после долгих дебатов 4 мая 1741 года определил решение совета идти на юг до 46 градуса северной широты. Вскоре после того, как 12 июня удостоверились в отсутствии «земли да Гама», корабли взяли курс на север, но 20 июня Беринг и Чириков разминулись. Тихий океан показал свой нрав небольшим 20-метровым судёнышкам: «И хотя оное время состояло в июне–июле месяцах... ночию всегда погода была холодная, как в наших местах бывает в глубокую осень, и почти вседневные стояли великие туманы, токмо в некоторые дни и в приближних часах к полудню солнце просиявало, а во всё шестинедельное время помянутого пути таких дней только было три», что крайне затрудняло определение правильных координат37. Разделившись, Чириков и Беринг после 16 июля почти одновременно увидели берега Америки, но Чириков так и не смог найти удобной стоянки у них из-за больших глубин и крутых скал. При попытке набрать воды он потерял оба своих бота с 15 людьми, вероятно, захваченных аборигенами, и потому, лишившись надежды пополнить запасы воды, которой едва хватало на обратную дорогу, уже 27 июля принял решение возвращаться к Камчатке. Это спасло экипаж «Святого Павла»: несмотря на жестокие противные западные ветра, корабль, до 20 сентября следовавший вдоль повернувших к югу американских берегов и островов, 10 октября всё же вошёл в Авачинскую гавань. Команда пила дождевую воду, выжимаемую из грязных парусов вместе со смолой, варила солонину в морской воде и в сентябре уже лежала в цинге вместе с самим капитаном, который, лёжа в каюте, помогал прокладывать курс штурману Ивану Елагину, ведшему судно; бедолага астроном Делиль де ла Кроер умер от цинги уже в Авачинской бухте, при попытке сойти на берег. С сентября не выходил из каюты и Беринг, который, желая выполнить инструкцию, дольше, чем Чириков, пытался пробиться на север, а потому (и из-за ошибки в курсе) оказался в более сложном положении: «Св. Пётр», ведомый лейтенантом Свеном Вакселем, попал в более жестокий октябрьский шторм: «Буря продолжалась 17 дней безперерывно, чему подобных примеров, может быть, мало находится…». Цинга скосила почти всю команду: «Дошло до того, что матрозов, определённых к рулю, водили двое другие больные, кои ещё несколько ходить могли..; парусов много подымать нельзя было, потому что в случае нужды некем было подбирать оные…»38 К началу ноября «почти судно было без правления, понеже… таких, которые через великую мочь ходить о себе могли, только 8 человек, но из оных наверх ходили с нуждою 3 человека…»39, и «пакетбот был дни с два без всякого управления, носился по воде равно как колода, оставленная во власть волнам и ветрам»40. Поэтому показавшиеся на горизонте неприютные Командорские острородина 2-2009

73

ва оказались желанным спасением, и вскоре, 8 ноября 1741-го, через месяц после входа Чирикова в Авачинскую бухту, на берег снесли Беринга — медленно умирать под парусиной в яме, слыша, как шуршат песчинки, постепенно засыпающие его ноги, и запретив откапывать их из песка, несущего иллюзорное тепло… «Напоследок не стал он никому доверять, и всякого почитал себе неприятелем, так что и Штеллер, которого он весьма любил, больше к нему допущен не был…»41 Страна в это время уже втянулась в новую войну со шведами; до переворота в пользу Елизаветы оставались считанные дни. Поэтому 1742-й, когда пережившие зимовку остатки команды Беринга вернулись в Петропавловск, стал фактически последним годом крупных работ экспедиции. Неудачей окончилось и второе японское плавание Шпанберга. Чувство самосохранения стало не последним мотивом, заставлявшим «российских колумбов» в 1741–1742 годах упорно пробиваться к Востоку, «спеша и презирая рок», чтобы не оказаться «между льдами» ещё и в Петербурге. Дворцовая интрига всё-таки наложила на финал экспедиции свою мрачную тень…

Но, помня о героизме российских моряков и выдающихся научных результатах, достигнутых этим, порой вынужденным, героизмом, всё же не следует забывать о цене экспедиции, ставшей объективной почвой для повлиявших на неё дворцовых интриг. Цена эта была чрезвычайно велика и не ограничивалась только потоком денежных средств, десятилетие лившихся из скудного российского бюджета в тяжело воевавшей и периодически голодавшей стране. Огромной она была и для населения Восточной Сибири, над которой в конце этого десятилетия стоял несмолкающий вопль. Даже одна только переброска провианта через Юдомский крест к Охотску, по дороге, которая «не токмо в болотных и грязных местах вымощена и нагачена, но и не росчищена… весьма корениста и завалена лесом дрязгом и во многих местах болотна и грязна»42 и непроходима ни для саней, ни для телег, могла осуществляться лишь якутскими лошадьми, перевозившими провиант вьюками весом не более пяти пудов. Годовая потребность экспедиции Беринга в Охотске только в провианте исчислялась им самим в 1740 году в 18 111 пудов43, то есть требовала в год только на последнем участке, как минимум, 3622 рейсов якутских лошадей или оленьих упряжек, собираемых, как правило, «с запасом», и перевозки продолжались уже семь лет. Они стали серьёзным бедствием для всей производственно-экологической системы якутов («и многия лошади в тех путях у них поумирали…»), усугубляемым «выкупкою от них и рогатого скота, которой идёт в морской провиант и на пропитание служителей и работных людей, понеже якуты не очень охотники

многово скота продавать»44: последнее вполне естественно, ибо ставило их почти на грань голода. Не менее драматична была «подводная повинность» для собачьих упряжек и всего хозяйства камчадалов с их ещё более хрупкой системой взаимодействия с местной природой («здешние аваченские жители… аленей у себя не имеют, а питаютца рыбою и кореньями и ещё что море даст какова зверя и протчее животное…»)45, вызвавшей к жизни вынужденный обычай оставления на смерть больных и стариков, когда-то так возмутивший Беринга. Но четырёхтысячевёрстный путь транспортировки провианта из Якутска в Охотск стал не меньшим бедствием и для русского населения Сибири. Для перевозки провианта «и ныне при Якуцке работных людей содержитца 1028 человек, в том числе пашенных крестьян — 686 человек, которые крестьяне сказывают, что за отлучкою их от домов как пашня, так и прочие домовые работы остаются в неисправлении…». А это было настоящим ударом по ещё очень слабой системе восточно-сибирского земледелия: «И ныне за удовольствием экспедицию и работных людей и салдат правиантом, к тому ж и за недородом в помянутых верхоленских местах хлеба, такая в Якуцку высокая хлебу цена произошла, что по 70 коп. и больше пуд ржаной муки покупают, да и той ещё едва сыскать можно, отчего здешния жители, убогия люди, немалую нужду принимают»46. Стоимость пуда ржи, эквивалентная годовой сумме подушной подати с русских крестьян, была достаточно ярким индикатором общего неблагополучия в Восточной Сибири. Объективный наблюдатель, отметивший все эти негативные последствия и неизбежный дальнейший рост расходов осенью 1742-го, в разгар Русско-шведской войны, подводил центральные власти к решению закрыть экспедицию47. Этим объективным наблюдателем был сорокалетний беринговский капитан Алексей Иванович Чириков — русский моряк, прошедший почти весь путь становления петровского флота с того момента, как он 12-летним мальчиком переступил порог Навигацкой школы. Сын помещика средней руки (отец его владел 19 дворами в Торжском, Тульском и Галицком уезде) не мог равнодушно смотреть на бедствия, причинённые амбициозным проектом сибирскому населению, и, вероятно, уже видел ту опасную грань, за которой слишком стремительный аннинский «прорыв на восток» может оказаться тормозом для дальнейшего освоения восточных российских окраин. Один из тех, кто, даже вернувшись, заплатил за экспедицию жизнью, Чириков не случайно заслужил уже при жизни высокую и справедливую оценку знавших его людей. Послушаем Миллера: «По возвращении его в Санкт-Петербург пожалован он в капитан-командоры, но вскоре потом скончался, заслуживши себе честь не токмо искусного и прилежного офицера, но и праводушного и богобоязненного человека, чего ради память его у всех, кои его знали, в забвение не придёт»48.

Примечания 1. Подробнее об этом см.: Петрухинцев Н. Тридесятое царство. Тихоокеанские экспедиции петровского времени// Родина. 2006. № 2. С. 25–32. 2. Одна из недавних крупных работ по её истории: Смирнов Ю. Н. Оренбургская экспедиция (комиссия) и присоединение Заволжья к России в 30–40-е гг. XVIII века. Самара. 1997. 3. Русские экспедиции по изучению северной части Тихого океана. М. 1984. С. 87–90. 4. Петрухинцев Н. Н. Царствование Анны Иоанновны: формирование внутриполитического курса и судьбы армии и флота. СПб. 2001. С. 38–45, 63. 5. Вторая камчатская экспедиция. Документы. 1730–1733 гг. Ч. 1. Морские отряды. М. 2001. С. 28. 6. Там же. С. 19–25.

20. Андреев А.И. Указ. соч. С. 27. 21. РГАДА. Ф. 248. Кн. 1089. Л. 422 об. 22. Там же. Л. 424–424 об. 23. Андреев А. И. Указ. соч. С. 27. 24. Миллер Г. Ф. Указ. соч. С. 69. 25. Сб. РИО. Т. 124. С. 152-153. Слишком громоздкий текст разбит нами на отдельные, более мелкие предложения с нашей пунктуацией. 26. Андреев А. И. Указ. соч. С. 21. 27. Там же. С. 29–30. 28. Миллер Г. Ф. Указ. соч. С. 84. 29. Подробнее см.: Петрухинцев Н. Н. Дворцовые интриги 1730-х гг. и «дело» А. П. Волынского//Вопросы истории. 2006. № 4. С. 30–47. 30. Андреев А. И. Указ. соч. С. 29–30. 31. Там же. С. 22–23. 32. РГАДА. Ф. 248. Кн. 1182. Л. 1025. 33. Прошение Н. Ф. Головина// Отечественные записки. Т. 130. СПб.

ЗАТРАТНЫЙ МЕХАНИЗМ СЛАВЫ

74

родина 2-2009

7. Там же. С. 26, 25. 8. РГАДА. Ф. 248. Кн. 666. Л. 50–55. 9. ПСЗ. Т. VIII. № 6023; Андреев А. И. Экспедиция В. Беринга// Известия Всесоюзного Географического общества. Т. 75. Вып. 2. М. 1943. С. 13. 10. РГАДА. Ф. 248. Кн. 666. Л. 90 об. 11. Там же. Л. 91–92. 12. Миллер Г. Ф. Описание морских путешествий по Ледовитому и по Восточному морю, с Российской стороны учинённых//Миллер Г. Ф. Сочинения по истории России. М. 1996. С. 67. 13. Андреев А. И. Указ. соч. С. 15, 8; РГАДА. Ф. 248. Кн. 1182. Л. 1026. 14. Андреев А. И. Указ. соч. С. 24. 15. Там же. С. 24–25. 16. Там же. С. 25–27. 17. Миллер Г. Ф. Указ. соч. С. 73. 18. Андреев А. И. Указ. соч. С. 26. 19. Миллер Г. Ф. Указ. соч. С. 74.

1860. С. 605–606. 34. РГАДА. Ф. 248. Кн. 1182. Л. 1025–1036. 35. Вторая камчатская экспедиция… С. 66–67, 69–70. 36. Русские экспедиции… С. 261. 37. Там же. С. 230. 38. Миллер Г. Ф. Указ. соч. С. 98. 39. Русские экспедиции… С. 266. 40. Миллер Г. Ф. Указ. соч. С. 99. 41. Там же. С. 102. 42. Красный архив. 1935. № 7. С. 158. 43. Подсчитано по: РГАДА. Ф. 248. Кн. 1182. Л. 1026 об. 44. Русские экспедиции… С. 260. 45. Красный архив. 1935. № 7. С. 163. 46. Миллер Г. Ф. Указ. соч. С. 260. 47. Донесение Чирикова от 18 октября 1742 г.//Русские экспедиции… С. 258–261. 48. Миллер Г. Ф. Указ. соч. С. 104.

Lihat lebih banyak...

Komentar

Copyright © 2017 DOKUPDF Inc.